4 Μαΐου, 2021
από Анархия сегодня
158 προβολές


Сергей Нечаев и Андрей Желябов

May 01, 2021

Часть 2.1

Итак, после некоторого перерыва возвращаюсь к вдохновленному «Катехизисом революционера» циклу статей «Взгляд на Сергея Нечаева из “точки ноль”». В прошлой части цикла я разобрал идеологическую и организационную эволюцию российских народников 1870-х годов, а также показал теоретические сходства между идеологией организации «Народная воля» и идеями Сергея Нечаева. В этой статье речь пойдет о том, как Исполнительный комитет «Народной воли» собирался освободить Нечаева из Алексеевского равелина Петропавловской тюрьмы и что стало этому препятствием. Я также затрону такую форму практической солидарности с заключенными, как побег, в более широком историческом плане и поразмышляю над тем, как революционное движение может помогать узникам. Как и в предыдущих частях цикла, я исхожу из современной перспективы, рассматривая биографию Нечаева и отношение к нему революционеров прошлого. Я хочу акцентировать внимание на том, что актуально для нас сейчас, во время спада освободительного движения, в период, который я называю, удачно или нет, «точкой ноль».

Как упоминалось в предыдущей статье, в конце 1880 года через революционера Степана Ширяева, помещенного в Алексеевский равелин, Нечаев связался с Исполнительным комитетом «Народной воли» и попросил помощи в организации побега. Народовольцы согласились помогать узнику и начали приготовления.

Петр Кропоткин в 1864 году

Побег для российских революционеров не был чем-то новым. Скорее наоборот, такая форма революционной самообороны, как освобождение товарищей из заключения, стала для них школой практического сопротивления власти; эту школу прошли многие будущие участники Исполнительного комитета «Народной воли». Первые акты организованного революционного насилия в 1870-е годы – это именно побеги. Освобождение участника народнического пропагандистского кружка «чайковцев» и будущего теоретика анархизма Петра Кропоткина из Николаевского военного госпиталя в Петербурге летом 1876 года собственно стало той границей, за которой российские революционеры от пропаганды, ненасильственного противодействия власти перешли к вооруженной борьбе с ней.

Этическая необходимость помогать заключенным товарищам привела к тому, что на смену листовкам пришли револьверы. Побег Петра Кропоткина прошел без единого выстрела, хотя участвовавшие в нем имели оружие и были готовы пустить его в ход. Но другое известное предприятие такого же рода, состоявшееся летом 1878 года, – попытка освободить из заключения народника Порфирия Войноральского, – закончилась уже не столь мирно. Описание этой акции сохранилось в мемуарах «Повести моей жизни» одного из теоретиков народовольческого террора Николая Морозова. Войноральского везли к месту отбывания наказания. Под Харьковом группа революционеров, в том числе будущие участники Исполнительного комитета «Народной воли» Софья Перовская, Александр Квятковский, Александр Михайлов, Александр Баранников, Михаил Фроленко и сам Морозов, предприняла попытку отбить его у конвоя. Убивать конвойных не планировалось, стрелять предполагалось по запряженным в арестантскую карету лошадям, а жандармов только обезоружить и связать. На практике пришлось импровизировать. Нападение совершалось ограниченными силами, поскольку всем участникам операции не удалось собраться в нужное время в назначенном месте. Следствием стал неудачный исход операции. В завязавшейся перестрелке жандарм из конвоя получил смертельное ранение, но узника отбить не удалось[i]. Интересно, что крупнокалиберный револьвер, приобретенный Николаем Морозовым и Александром Михайловым для стрельбы по лошадям, менее чем через год, в апреле 1879-го, использовался землевольцем Александром Соловьевым во время его покушения на царя. В предыдущей статье цикла о Сергее Нечаеве я писал, что выстрелы Соловьева стали отправной точкой для формирования организации «Народная воля» с ее стратегией политического террора.

Порфирий Войноральский

Когда Исполнительный комитет принимал решение освободить Нечаева, «Народная воля» вела систематическую террористическую работу и готовила цареубийство; в соответствии со стратегией организации результатом террористической деятельности должны была стать политическая демократизация. Побеги товарищей отходили на второй план. Но как мы увидим, на освобождение Нечаева народовольцы готовы были выделить значительные силы, что еще раз подтверждает: участники Исполнительного комитета «Народной воли» видели в узнике Алексеевского равелина заслуживающего поддержки революционера. Крайне весомым аргументом в пользу побега стало и то, что под рукой у Нечаева была подпольная организация из сагитированных им тюремщиков.

Прежде чем я расскажу о заговоре солдат, остановлюсь на том, как вообще охранялся Алексеевский равелин. Высшим должностным лицом непосредственно в равелине был смотритель. У смотрителя хранились ключи от камер, и по распорядку нижним чинам запрещалось открывать двери без его присутствия. Выше смотрителя по служебной иерархии находился комендант Петропавловской крепости. Службу смотрителя Алексеевского равелина с 1877 года нес подполковник Филимонов, комендантом с 1876 года был барон Майдель. Нечаев в своих посланиях на свободу, вошедших в статью народовольца Льва Тихомирова «Арест и тюремная жизнь Нечаева», опубликованную в 1883 году в журнале «Вестник ”Народной воли”», оставил характеристику им обоим. О Филимонове узник рассказывал следующий печальный анекдот: «Филимонов перестал отоплять равелин по зимам. Громадное количество дров, поставляемых прежде в равелин, принимается им только на бумаге; из тридцати печек здания протапливаются кое-как только три»[ii].  Эта характеристика выдает в смотрителе отъявленного жулика и вора, позарившегося на казенные дрова. Его злоупотребления несомненно пагубно сказывались на здоровье заключенных, постоянно находящихся в сырых, поросших плесенью казематах. Но, как говорится, нет худа без добра. Впоследствии из расследования о заговоре в крепости станет известно, что в Алексеевский равелин Филимонов почти не наведывался. Соответственно, Нечаеву легче было агитировать солдат. Здесь мы видим наглядный пример того, что коррупция – лучший друг революции, надо только ей умело пользоваться.

С иронией отзывался Нечаев и о Майделе. «Наш комендант похож на ленивого короля меровинга»[iii] – писал он народовольцам. Очевидно особого рвения к добросовестному исполнению служебных обязанностей барон не испытывал, и это конечно же способствовало заговорщической деятельности. Именно при Майделе Нечаев, путем непримиримой борьбы, о которой я писал во второй части цикла, добился некоторых поблажек, в том числе получил право выписывать книги из специального каталога. Это исключительное положение придало ему мистический ореол опальной высокопоставленной особы, «железной маски», чем узник впоследствии умело пользовался для убеждения сомневающихся солдат.

Караульную службу в Алексеевском равелине несли солдаты из специальной команды гарнизона Петропавловской крепости. Но поскольку Третье отделение считало Нечаева особо опасным государственным преступником, то после вскоре после его помещения в крепость к команде равелина были приставлены четыре жандармских унтер-офицера, в обязанности которых входило наблюдать как за узником, так и за политической благонадежностью солдат. Впрочем, когда заговор Нечаева оказался раскрыт, выяснилось, что даже жандармские унтер-офицеры были «развращены» им.

На основании обвинительного акта по делу о заговоре в Петропавловской крепости можно сделать вывод, что почти все солдаты были крестьянами из Архангельской и Вологодской губерний. Сам Нечаев в одном из своих писем давал следующую обобщающую характеристику своим охранникам: «На службу туда (в Алексеевский равелин. – Прим. авт.) назначают солдат безграмотных, самых неразвитых и тупых»[iv]. Но все равно эти люди стали помогать узнику. Как я отмечал во второй части цикла, непреклонная воля и поразительное мужество Нечаева, проявленные им в заключении, расположили солдат к нему. Его непреклонная вера в революцию просто разбила привычный жизненный уклад малограмотных крестьян с российского Севера. Они – темные, несчастные, забитые тяготами и лишениями, привыкшие к безропотному подчинению старшим по званию, просто не могли представить, что можно оплеухой ответить шефу жандармов на предложение о сотрудничестве, а потом с гордой радостью переносить кандалы, издевательства, все лишения, и делать это не ради сиюминутной выгоды, а ради общей цели, социального идеала – народного освобождения. Поэтому неудивительно, что в их мировоззрении Нечаев стал обладателем почти сверхъестественных черт. Похожие явления происходили в прежние века в начале народных восстаний. Повстанцы вдруг начинали видеть «царские знаки» на телах своих предводителей, обычных простолюдинов, которые провозглашали себя законными претендентами на царский престол, пришедшими дать волю простому люду. А Нечаев, доказав свое моральное превосходство над гонителями, пускал в ход свои незаурядные манипуляторские способности, чтобы подчинить сомневающихся. На тюремщиков ведь революционная этика не распространялась. По крайней мере Тихомиров, рассказывая в «Вестнике ”Народной воли”» о приемах Нечаева, никоим образом не осуждал узника. Приведу здесь это описание:

Еще сидя на цепи, он умел лично повлиять на многих из своих сторожей. Он заговаривал со многими из них. Случалось, что, согласно приказу, тюремщик ничего не отвечал, но Нечаев не смущался. Со всей страстностью мученика он продолжал говорить о своих страданиях, о всей несправедливости судьбы и людей. ’’Молчишь… Тебе запрещено говорить. Да ты знаешь ли, друг, за что я сижу!.. Вот судьба, – рассуждал он сам с собой, – вот, будь честным человеком: за них же, за его же отцов и братьев погубишь свою жизнь, а заберут тебя да на цепь посадят, и этого же дурака к тебе приставят. И стережет он тебя лучше собаки. Уж, действительно, не люди вы, а скоты несмышленые…” Случалось, что солдат, задетый за живое, не выдерживал и бормотал что-нибудь о долге, о присяге. Но Нечаев только этого и ждал. Он начинал говорить о царе, о народе, о том, что такое долг и т.д.; он цитировал священное писание, основательно изученное им в равелине, и солдат уходит смущенный, растроганный и наполовину убежденный. Иногда Нечаев употреблял другой прием. Он вообще расспрашивал всех и обо всем и, между прочим, узнавал иногда самые интимные случаи жизни даже о сторожах, его самого почти не знавших. Пользуясь этим, он иногда поражал их своею якобы прозорливостью, казавшейся им сверхъестественной. Пользуясь исключительностью своего положения, наводившею солдат на мысль, что перед ними находился какой-то очень важный человек, Нечаев намекал на своих товарищей, на свои связи, говорил о царе, о дворе, намекал на то, что наследник за него…[v]

Кроме того, после установления контакта с Исполнительным комитетом «Народной воли» у Нечаева появились деньги. Теперь солдаты могли исполнять те его поручения, которые требовали значительных материальных затрат. А самых несговорчивых можно было просто подкупить.

Впрочем, Нечаев не только интриговал, лгал о покровителях и давал взятки. Он разъяснял солдатам революционные идеи, и какая-то часть нижних чинов из команды Алексеевского равелина к моменту раскрытия заговора действительно искренне сочувствовала освободительному движению. Об этом свидетельствует тот факт, что после провала созданной Нечаевым организации у некоторых солдат были изъяты номера газеты «Народная воля» и народовольческие прокламации[vi]. В записке Нечаева, найденной у Андрея Желябова после ареста и расшифрованной впоследствии Департаментом полиции, солдаты характеризуются следующим образом: «В бога они (солдаты) не верят, царя считают извергом и причиной всего зла, ожидают бунта, который истребит все начальство и богачей и установит народное счастье всеобщего равенства и свободу»[vii]. Нечаев переписывался с Желябовым в январе – феврале 1881, до самого ареста последнего. В этот период, по свидетельству самого узника, его самые верные помощники из числа солдат помогали не ему лично, а делу «народного счастья». Для униженных с самого рождения властью и богачами, угнетенных государственной службой крестьян в мундирах встреча с Нечаевым очевидно стала настоящим лучом света, открывшим глаза на весь ужас, несправедливость существующего порядка. Бесправный заключенный, которого власть обрекла на угасание, медленно подступающее безумие в каменном мешке, достучался до их сердец и показал им путь к уничтожению зла – «истребить все начальство».

Бывшая надзирательница Александра Тарасова – крайняя слева. Рядом с ней участницы побега из Московской женской каторжной тюрьмы. В центре – максималистка Наталья Климова, справа – эсерка Вильгельмина Гельмс. Фотография сделана в эмиграции.

Отвлекусь ненадолго от Алексеевского равелина и вернусь к нашей «точке ноль». Трудно не задуматься о том, насколько система охраны в местах лишения свободы доведена до совершенства в наши дни, как сильно российское государство смогло затянуть веревку на шее у всех непокорных, у каждого, кто бросает этому государству вызов. Ведь организация Нечаева – не единственный подобный случай в дореволюционной России, хотя масштабы заговора в Алексеевском равелине впечатляют. Борис Савинков так описывал охрану севастопольской гауптвахты, где в мае 1906 года он ждал смертного приговора: «Во всех ротах были солдаты социалисты-революционеры, социал-демократы и просто сочувствующие революции, были также и унтер-офицеры, входившие в революционные военные организации»[viii]. Наличие большого количества сторонников революционного дела среди охранников позволило Василию Сулятицкому, вольноопределяющемуся и члену Партии социалистов-революционеров, благополучно вывести Савинкова за пределы тюрьмы и тем самым спасти его от виселицы. Другой известный случай, когда тюремщик, а точнее, тюремщица, оказала неоценимую помощь революции – побег 13 узниц Московской женской каторжной тюрьмы летом 1909 года. Среди бежавших были такие выдающиеся революционерки, как максималистка Наталья Климова и анархистка Мария Никифорова. Организатор побега, эсер Исидор Морчадзе, смог сагитировать молодую надзирательницу Александру Тарасову, остро переживавшую, вплоть до мыслей о самоубийстве, уход жениха. Уже после революции в журнале «Каторга и ссылка» был опубликован рассказ Морчадзе о том, как это произошло. Приведу здесь отрывок из него:

Я быстро подружился с Тарасовой и вскоре убедил ее в том, что не стоит из-за этого (уход жениха. – Прим. авт.) кончать самоубийством, что в жизни, кроме любви личной, есть другая любовь, более большая, важная и красивая, а именно – любовь к народу, что за любовь к народу, за его освобождение и счастье и сидят у них в Новинской тюрьме политкаторжанки, что пусть лучше она поможет нам вырвать их из тюрьмы, что таким путем личная любовь и личная обида будут сторицей вознаграждены любовью народной, любовью к угнетенным и что, став на этот путь, она сама поразится потом своей мысли о самоубийстве, и т.д. и т.д.[ix]

Бежавшие каторжанки впоследствии считали Александру Тарасову, которая была вынуждена скрываться вместе с ними за границей, настоящей революционеркой, полностью порвавшей со своим надзирательским прошлым. Заметны сходства между тем, как Морчадзе агитировал Тарасову, и как Нечаев привлекал на свою сторону охранявших его солдат. В обоих случаях революционеры использовали ставшие им известные подробности из личной жизни охранников (и охранницы) для того, чтобы сблизиться с ними.

К чему это отступление? Конечно, в царской России подавляющее большинство тюремщиков беспрекословно выполняли любые приказы начальства, прислуживали палачам на эшафоте, избивали и пытали узников, одним словом, были врагами революции. Но находились и такие, как солдаты, помогавшие Нечаеву, или охранники с севастопольской гауптвахты, или надзирательница Тарасова. Крайне редкие, но все-таки исключения, появлявшиеся то там, то тут. Можно ли представить, чтобы в современной российской системе ФСИН нашлись бы такие, кто под влиянием агитации, уговоров, голоса собственной совести или даже каких-то хитрых манипуляций согласились бы помогать политическим заключенным? Не согласятся даже за большие деньги, в лучшем случае в «черном» СИЗО или лагере телефон пронесут для политического узника по обычному тарифу. А о какой-то искренней симпатии речи и быть не может! Идеологически сегодняшние ФСИНовцы обработаны куда крепче, чем охранники царских времен. Для чего-то хорошего они полностью потеряны, там, как горбатого, только могила исправит. Они полностью отождествляют себя с властной кастой, основная задача которой – на корню пресекать любые «непорядки». А главный источника «непорядка» – всевозможные радикалы, те, кто выступают против бесчеловечной системы. Современные ФСИНовцы не представляют себя вне карательного аппарата, и то, что в ряде регионов страны эта позорная профессия передается из поколения в поколение, является тому подтверждением. Нынешние тюремщики будут без колебаний выполнять любые приказы власти с еще большей убежденностью, чем их предшественники из империи Романовых. А технические приспособления, используемые в современной тюремной системе, делают это усовершенствованное угнетение еще более изощренным.

Иван Асташин

Но все равно в той заговорщической деятельности, которую Нечаев вел в стенах Алексеевского равелина, стоит искать источник вдохновения и сегодня. Приближать революцию надо и в тюрьме! Подтачивать серое здание государственной машины можно просто активным распространением информации о происходящем в неволе. Примером здесь может быть заключенный по делу АБТО Иван Асташин, который на протяжении почти 10 лет, несмотря ни на какие репрессии, рассказывал о тюремных и лагерных порядки, о ФСИНовских пытках и издевательствах. В результате честные, неравнодушные люди на свободе могли узнавать, что происходит по другую сторону забора с колючей проволокой. И о том, что даже среди самой беспросветной тюремной мглы есть те, кто отказываются «исправляться» и мириться с бесчеловечным порядком. Революционным группам следует по мере сил участвовать в той борьбе, которую ведут узники. Как при Нечаеве, так и сейчас противодействие тюремной системе является важной формой сопротивления.

[i] Николай Морозов, «Повести моей жизни». Том 2 (Москва 1965), сс. 301 – 302.
[ii] Лев Тихомиров, «Арест и тюремная жизнь Нечаева»// Вестник «Народной воли» № 1 (Женева 1883), с. 143.
[iii] Вестник «Народной воли» № 1, с. 142.
[iv] Вестник «Народной воли» № 1, с. 143.
[v] Вестник «Народной воли» № 1, с. 147.
[vi] Павел Щеголев, «Алексеевский равелин» (Москва 1989), с. 264.
[vii] Щеголев, с. 253.
[viii] Борис Савинков, «Воспоминания террориста» (Екатеринбург 2002), с. 273.
[ix] И. Морчадзе (С. Коридзе), «Организация побега 13 политических каторжанок в 1909 г. С дополнением В. Калашникова» // Каторга и ссылка: историко-революционный вестник. Книга пятьдесят шестая (Москва 1929), с. 89 – 90.

Часть 2.2

Однако вернемся к узнику Алексеевского равелина. Нечаев выстраивал подпольную организацию в своих лучших заговорщических традициях. Участвовавшие в ней нижние чины команды Алексеевского равелина (а это были практически все) получили двойные прозвища – одни для внутреннего общения, другие – для возможных контактах с революционерами за пределами крепости. По уровню верности тюремщики разделялись Нечаевым на три группы, и таким образом те, к кому доверия было меньше, к важной информации не допускались. Соответсвующе распределялись обязанности солдат-заговорщиков. Роль одних ограничивалась элементарным общением с узниками равелина, другие носили записки между камерами, то есть прежде всего между Нечаевым и Ширяевым, третьи, самые надежные, искренне сочувствующие революционному делу, служили для связи с Исполнительным комитетом «Народной воли»[i]. Тайная организация в стенах Алексеевского равелина, самой охраняемой в империи тюрьмы, просуществовала более трех лет. Масштаб кропотливо проделанной Нечаевым подпольной работы заслуженно впечатлял как современников, так и потомков. «Необыкновенный узник» – так Вера Фигнер, участница Исполнительного комитета «Народной Воли», называла Нечаева, рассказывая о его подпольной организации. Это восхищение разделяли ее товарищи.

Софья Перовская

Свой план побега Нечаев изложил народовольцам в конце 1880 года. Лев Тихомиров так описывает замысел узника: «В какой-то день года, когда вся царская фамилия должна присутствовать в Петропавловском соборе, Нечаев должен был овладеть крепостью и собором, заключить царя в тюрьму и провозгласить царем наследника»[ii]. Впрочем, Тихомиров сразу оговаривается, что и Исполнительный комитет, и даже Ширяев, сочли затею с государственным переворотом бесплодной авантюрой. Каким был настоящий план побега, теперь точно не известно. Используемые мной источники сообщают разное. Тихомиров опубликовал свою статью «Арест и тюремная жизнь Нечаева» в «Вестнике ”Народной воли”» в 1883 году, когда «Народная воля» все еще продолжала борьбу с самодержавием . Главную роль в подготовке побега он отводил Андрею Желябову. «Желябов уже лично осмотрел равелин и признал побег, при хорошей помощи извне, не только осуществимым, но даже не особенно трудным»[iii] – говорилось в статье. Согласно Тихомирову, народовольцы намеревались освободить не только Нечаева, но и других заключенных в равелине – Ширяева, Мирского и сошедшего с ума Бейдемана. Он упоминает также участие Софьи Перовской в сношениях с равелином. Возможно, Тихомиров останавливался только на именах Желябова и Перовской потому, что многие непосредственные участники тех событий на момент публикации статьи «Арест и тюремная жизнь Нечаева» все еще продолжали революционную деятельность на свободе или в заключении, а Софья Перовская и Андрей Желябов уже были казнены за убийство Александра II. Никакие новые репрессии им, соответственно, не грозили.

План освобождения Нечаева описывала и Вера Фигнер в своих мемуарах «Запечатленный труд», опубликованных в 1921 – 22 гг. Она опровергает периодически всплывающий в популярной исторической литературе миф, что якобы Желябов, незадолго до цареубийства 1 марта, лично общался с Нечаевым под стенами равелина или даже внутри тюрьмы. По мнению Фигнер, корни этого мифа следует искать в статье Тихомирова, хотя справедливости ради следует отметить, что Тихомиров про личную встречу Желябова и Нечаева ничего не писал. Вот что утверждала революционерка:

Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда![iv]

Николай Суханов

Фигнер, также, как и Тихомиров, писала, что народовольцы планировали освободить не только Нечаева, но и остальных узников Алексеевского равелина. Революционерка не отрицала участие Желябова в сношениях с заключенными, но решающую роль в планировании побега она отводила Николаю Суханову, флотскому офицеру, руководителю Военной организации «Народной воли», члену Исполнительного комитета. Здесь важно отметить, что в начале 1881 года, во время подготовки цареубийства, народовольцы считали Военную организацию важнейшей частью своей структуры. Военная организация состояла исключительно из военнослужащих, действовала обособленно от остальных народовольческих групп, не участвовала в общей работе и контролировалась только Исполнительным комитетом. Это делалось для того, чтобы уберечь ее от возможных арестов и репрессий. По мнению членов Исполнительного комитета, наличие подпольного объединения в рядах армии и флота гарантировало успех будущей революции. Как писала Фигнер, в революционной ситуации Военная организация должна была «поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа, или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра»[v]. Несмотря на крайне бережное отношение к военным, Исполнительный комитет считал освобождение Нечаева и его товарищей по заключению достаточно важным, чтобы задействовать их силы в ее проведении.

Алексеевский равелин находился на острове, полностью отрезанном водой как от Петербурга, так и от остальных строений Петропавловской крепости. Согласно Фигнер, отряд боевиков во главе через Сухановым должен был переправиться через Неву, соединиться с солдатами-заговорщиками и освободить узников. Естественным препятствием к немедленной реализации этого плана было время года и погода: на дворе стояла зима. «Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду»[vi] – писала Фигнер. Но, отложив атаку, народовольцы к ней так и не вернулись.

Интересно то, как в используемых мной источниках описываются роли Андрея Желябова и Николая Суханова. Выше говорилось, что согласно Фигнер, именно Суханов был главным организатором и потенциальным оперативным руководителем экспедиции к Алексеевскому равелину. При этом у Тихомирова Суханов не упоминается совсем. Хотя лидер Военной организации «Народной воли» для новых репрессий к моменту публикации статьи «Арест и тюремная жизнь Нечаева» был так же недосягаем, как и Желябов: его приговоили к смертной казни на народовольческом «Процессе 20-ти» и расстреляли в Кронштадте 19 марта 1882 года. Стоит упомянуть, что он стал единственным из осужденных, в отношении которого смертная казнь была приведена в исполнение. Разные данные у Фигнер и у Тихомирова, вероятно, объясняются различием в направлениях их работы в Исполнительном комитете «Народной воли» и различной степенью их вовлеченности в подготовку атаки на Алексеевский равелин. Тихомиров признавал, например, в своей статье, что он не имеет достаточных сведений, чтобы всесторонне описать ход сношений Нечаева с Исполнительным комитетом[vii]. Восстановить полную картину подготовки побега Нечаева, как, впрочем, и многих других событий из истории российского освободительного движения, теперь не представляется возможным.

Анна Прибылёва-Корба

Зная о различиях в повествованиях Фигнер и Тихомирова, историк и участник революционного движения Павел Щеголев обратился при написании своей опубликованной в 1928 году работы «Алексеевский равелин» за разъяснениями относительно освобождения Нечаева к бывшей участнице Исполнительного комитета «Народной воли» Анне Прибылёвой-Корбе. Согласно полученному от нее ответу, первоначально народовольцы рассматривали вариант побега Нечаева через водосточную трубу, куда узник мог забраться во время прогулки, под присмотром солдат-заговорщиков. Но из-за длины трубы от этой задумки отказались. Согласно альтернативному плану, солдаты и жандармы должны были передать Нечаеву одежду с воли и вывести его за ворота Петропавловской крепости, где его ждали бы боевики-народовольцы[viii]. О судьбе остальных узников Алексеевского равелина – Ширяева, Мирского и Бейдемана – в ответе Прибылёвой-Корбы ничего не сказано.

Каким бы ни был план побега Нечаева, он не реализовался. Январь и февраль 1881 года – это самый напряженный период в истории «Народной воли». Вера Фигнер такими словами описывала атмосферу тех дней: «Энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна»[ix]. Исполнительный комитет готовил цареубийство, рассматривалась также возможность начать вооруженное восстание сразу после ликвидации Александра II. Правда, от этой идеи народовольческая конференция, прошедшая в Петербурге в феврале 1881 года, отказалась по причине нехватки сил[x]. Тем не менее, было необходимо поставить точку в охоте на царя, и это стало препятствием для атаки на Алексеевский равелин.

Как пишет Лев Тихомиров, Исполнительный комитет пришел к выводу, что вооруженное нападение на тайную государственную тюрьму привело бы к усилению мер безопасности в столице, и следовательно, покушение стало бы невозможным. Об этом риске проинформировали узников. «Нечаеву и Ширяеву было предоставлено самим решать, какое из двух предприятий ставить в первую очередь, и они подали свои голоса за 1 марта»[xi] – так, согласно Тихомирову, разрешилось это противоречие. Заключенные сознательно отказались от свободы ради общего дела. При этом ни на что не жаловались, не сердились, не требовали исключительного внимания, а наоборот, старались приободрить товарищей на свободе. Они считали свою тюремную борьбу частью общей революционной борьбы, но при этом подчиняли собственные амбиции и желания революционной стратегии. Вот как об этом писал Тихомиров:

Отказываясь от свободы, Нечаев имел деликатность во всех своих письмах сохранить самый веселый тон и усиленно доказывал, что дело их, заключенных, ничего не проиграет от отсрочки, хотя сам Желябов был уверен в противном, и нет сомнения, что такой ловкий человек, как Нечаев, должен был прекрасно понимать всю справедливость опасений Желябова[xii].

Анна Прибылёва-Корба в своем вышеприведенном ответе Щеголеву подтверждает написанное Тихомировым. Согласно ей, Исполнительный комитет проинформировал Нечаева, что побег может привести к срыву цареубийства. Узник ни секунды не задумывался о приоритетах: «Он отказывался даже от мысли о равноценности обоих предприятий и писал: ”Обо мне забудьте на время и занимайтесь своим делом, за которым я буду следить издали с величайшим интересом”»[xiii]. Народовольцы критиковали методы Нечаева, которые он использовал в «Народной расправе», но они несомненно также уважали и по-товарищески любили его за жертвенность, проявленную в заключении.

Рассказ Веры Фигнер о том, как разрешилась дилемма с побегом, несколько отличается от того, что мы видели у Тихомирова и Пребылёвой-Корбы, но суть остается той же. Согласно ей, узников Алексеевского равелина поставили в курс о близком покушении на Александра II, но им  не давалось право выбирать между освобождением и цареубийством, а «он (Исполнительный комитет «Народной воли». – Прим. авт.) просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать»[xiv]. Кто из авторов прав, выяснить сейчас невозможно. Очевидно одно: успешное покушение на Александра II неминуемо делало перспективу скорого побега крайне туманной, и Нечаев в этих условиях ставил стратегический успех «Народной воли» выше собственной свободы.

Здесь, на 1 марта 1881 года, я остановлюсь. О том, что произошло после цареубийства, я расскажу в следующей статье. Пока же подведу итоги этой. «Катехизис революционера», как правило, рассматривается в качестве проекта проекта построения организации и осуществления революции. Реже обращается внимание на то, как соотносится написанная Нечаевым работа с его поведением в заключении. А ведь узник Алексеевского равелина, перенося выпавшие на его долю испытания, ни на шаг не отступил от ранее им провозглашенного. В самом деле, Нечаев пишет, что все в революционере «поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью – революцией». И, оказавшись в казалось бы безнадежной ситуации, он не предается отчаянию, не добивается мелких поблажек и сиюминутных послаблений своего положения, а упорно, кропотливо, фанатично работает над созданием подпольной организации из своих же тюремщиков. Высказанные в «Катехизисе» мысли об отношении революционера к товарищам противоречили во многом революционной этике, и участники «Народной воли» об этом говорили, но в извращенной тюремной реальности «Катехизис» с его самыми мрачными предложениями по манипуляторству людьми прекрасно пришелся ко двору. Как я уже упоминал, никто из автором-народовольцев не осуждал Нечаева за то, какими методами он привлекал на свою сторон солдат.

В случае с побегом Нечаев также последовательно применял правила «Катехизиса революционера» к самому себе. Он провозглашал:

Когда товарищ попадает в беду, решая вопрос, спасать его или нет, революционер должен соображаться не с какими-нибудь личными чувствами, но только с пользою революционного дела. Поэтому он должен взвесить пользу, приносимую товарищем, – с одной стороны, а с другой – трату революционных сил, потребных на его избавление, и на которую сторону перетянет, так и должен решить.

И исходя из этого, он сознательно отказался от собственного освобождения, или по крайней мере, не пытался доказать, что его свобода важнее, чем покушение на Александра II. Нечаева отличала способность понимать  революционные призывы буквально, без полутонов, следовать им безоговорочно, и поэтому ему стали помогать народовольцы, обладавшие такими же качествами. В этом урок в нашей «точке ноль». Возрождение освободительного движения в России начнется на личном, индивидуальном уровне. Для революции нужны не только толковая программа и выверенная стратегия. Нужны революционеры, искренне преданные собственным идеалам. Отказ Нечаева от побега в пользу осуществленного народовольцами цареубийства может быть примером такой преданности.

[i] Павел Щеголев, «Алексеевский равелин» (Москва 1989), сс. 245 – 246.
[ii] Лев Тихомиров, «Арест и тюремная жизнь Нечаева» // Вестник «Народной воли» № 1, с. 148.
[iii] Вестник «Народной воли» № 1, с. 149.
[iv] Вера Фигнер, «Запечатленный труд». Том 1 (Москва 1964), с. 255.
[v] Фигнер, с. 240.
[vi] Фигнер, с. 254.
[vii] Вестник «Народной воли» № 1, с. 149.
[viii] Щеголев, с. 248.
[ix] Фигнер, с. 231.
[x] Фигнер, с. 261.
[xi] Вестник «Народной воли» № 1, с. 149.
[xii] Вестник «Народной воли» № 1, с. 149.
[xiii] Щеголев, с. 250.
[xiv] Фигнер, с. 255.

Источник


Другие статьи:





Πηγή: A2day.net