7 Φεβρουαρίου, 2021
από Анархия сегодня
399 προβολές


1 сентября 2020 на свободу вышел анархист Иван Асташин. Ему 28 лет. В 18 он оказался в СИЗО по делу о терроризме. Ему вменяли участие в “Автономной боевой террористической организации” (АБТО).

Асташин, еще будучи несовершеннолетним, 20 декабря 2009 года вместе с четырьмя подростками поучаствовал в акции “С днем чекиста, ублюдки!”. Молодые люди разбили молотком окно в отделении ФСБ по Юго-Западному административному округу и кинули внутрь бутылку с зажигательной смесью. В результате обгорел подоконник и несколько стульев, пострадавших не было.

Асташин, которого впоследствии объявили организатором восьми терактов, снимал акцию с поджогом ФСБ на видео и никак более в ней не участвовал. Тем не менее группу Асташина следователи объединили с другими поджигателями. Так возникло “дело АБТО”, по которому осудили девять человек. Асташин при этом не только не был знаком с половиной своих подельников, но и расходился с ними во взглядах – те были ультраправыми и поджигали, среди прочего, несколько торговых точек и жилой дом, где работали мигранты. Асташин свою вину не признавал. В 2012 году Мосгорсуд приговорил его к 13 годам строгого режима, но вскоре этот срок снизили до девяти лет и девяти месяцев.

В интервью Би-би-си Асташиным рассказал, как устроены российские тюрьмы.

Вас за эти девять лет и девять месяцев несколько раз перемещали по разным колониям. Вы сидели и в ИК-17 в Красноярске, и в ИК-15 в Норильске. Это нормальная практика по отношению к заключенным? Почему так происходит?

Этапируют совершенно по разным причинам, причем зачастую причины истинные отличаются от формальных поводов. Тысячи осужденных постоянно этапируются из одного лагеря в другой как в рамках одного региона, так и между регионами.

Причины различные: где-то неудобен заключенный в какой-то колонии, где-то не могут с ним справиться, чтоб он вел себя так, чтобы это не затрагивало администрацию колонии… Тут и работает принцип “разделяй и властвуй”. Допустим, если где-то заключенные чего-то добиваются и если администрации в этом совсем не заинтересована, их развозят в другие лагеря.

Что же касается меня, то в Норильск меня в первый раз повезли, как я предполагаю, потому что когда меня в 2013 году возили в Москву на разбирательство в президиуме Верховного суда, по итогу которого мне снизили срок, я написал жалобы на ИК-17, на то, что там происходит. И хотя в отношении меня пытки не применялись, но когда я туда приехал первый раз, мне угрожали, от меня требовали явки с повинной.

Я это всё отразил жалобах в Генеральную прокуратуру, Следственный комитет. И когда я вернулся в 2014 году в ИК-17, мои жалобы сработали, ко мне следователь пришел. И в общем первым рейсом меня просто-напросто в Норильск отправили.

В Норильске менее жестко было?

В Норильске сотрудники себе практически не позволяют применять физическую силу в отношении осужденных, не говоря уже о пытках.

А в ИК-17 такое и раньше практиковалось и до сих пор практикуется. Но там это всё достаточно, скажем так, хитро устроено. То есть это далеко не всех касается, и касается обычно тех, кто в “приемке” [только приехал в колонию] и в карантине. В карантине по закону могут держать до двух недель, а так они порой держат сколько им заблагорассудится, кто-то месяцами сидит в карантине.

В Норильске такого нет. Там методы воздействия – это в ШИЗО (штрафной изолятор – Би-би-си) помещают, в ПКТ (помещение камерного типа – Би-би-си), в СУС (строгие условия содержания – Би-би-си). Конечно, поводы могут быть надуманные, но методы законные. Единственное, что там практикуется из жести, это психотропы [применение психотропных препаратов в отношении заключенных]. Но это редко происходит. Но происходит.

Дело “АБТО” было относительно публичным, в СМИ вас называли политзаключенным вы, я так понимаю, в тюрьме вели довольно активную деятельность, писали жалобы, в СМИ публиковали ваши тексты. Вот такая публичная деятельность вообще меняет положение на зоне, отношение других заключенных и администрации?

Отношение администрации это, безусловно, меняет, потому что они же понимают, что если будут применять какие-то незаконные практики, то это все рано или поздно будет опубликовано. В этом они совершенно не заинтересованы.

Как устроена система взаимоотношений в местах заключения? Как работает кастовая система между заключенными?

Эта система на самом деле очень неоднородна. Её можно сравнить с “новым средневековьем”, описанным Владимиром Сорокиным. То есть в разных регионах и даже в разных лагерях порой складывается совершенно различные системы. Можно сказать, там одно княжество, там другое, а там вот “Новгородская республика”. Но кастовая система все равно везде в принципе сохраняется так или иначе.

Пр чем поддерживается это не только заключенными, но и администрациями СИЗО и колоний. К примеру, приезжаешь в любое учреждение, там по приезду спрашивают ФИО и неформальный статус – “мужик”, “красный” или “обиженный”.

Как вам кажется, почему администрации это выгодно?

Управляемость таким образом достигается, опять же принцип “разделяй и властвуй” – то есть заключенные, получается, уже не единая масса, а разные касты, которые между собой, скажем так, не дружат. И в некоторых учреждениях этим очень умело пользуется администрация. Зная, что человек не хочет попадать в низшую касту, они, допустим, этим угрожают, чтобы чего-то от него добиться.

От этой системы возможно убежать?

По большому счету от этого невозможно убежать. То есть если ты сам не будешь себя ни к какой касте причислять, тебя как минимум к касте “красных” отнесут. Или допустим, если ты будешь дружить с кем-то из “обиженных”, то попадешь в ту касту.

Что значат эти касты?

“Мужики” – это опора преступного мира. Есть “воры” – это отдельная каста, самая высшая. У нас даже уголовном кодексе появилась такая статья – “занятие высшего положения в преступной иерархии”. Вот это оно и есть, эта статья именно под “воров” писалось. Слово “вора” для “мужика” – закон.

Общее слово для “мужиков” и “воров” – это “порядочные арестанты” или “людская масса”.

“Мужиков” много, “воров” – единицы. К примеру, в Красноярском управлении, среди всех красноярских лагерей и тюрем находилось всего три “вора”. Большинство заключённых с ними никогда не пересекаются, никогда их не видят, потому что их [администрации колоний] стараются изолировать, так как они имеют очень большое влияние на “массу”.

“Мужик” – это обычный заключенный, который работает на промзоне. Он не должен работать на администрацию, стучать не должен, на должностях не должен стоять.

“Красные” – это как раз в первую очередь те, кто стоят на должностях: завхозы, дневальные, бригадиры, то есть те, кто практически работает наряду с сотрудниками учреждений. В каких-то лагерях они их и заменяют. Например, приезжаешь в колонию, заходишь в карантин, тебе говорят – пройди в кабинет оперуполномоченного. Заходишь в кабинет, а там вместо настоящего опера зэк сидит.

Это законно?

Нет конечно.

Есть, допустим, такие места, как Омск до недавнего времени или Владимир. Еще несколько лет назад там у “красных” была, можно сказать, беспредельная власть. Там процветала официально упраздненная еще в 2010-м году СДП – секция дисциплины и порядка, то есть это те заключенные, которые на уровне надзирателей двигаются по зоне. Они и этапы встречают, избивают, и обыски проводят, заставляют заключённых маршировать. В Омске до бунта, случившегося в 2018 году, именно так и было.

Или приведу пример. В Челябинске много лет до 2012 года очень печально было в лагерях, там режим лютый прививался, осужденных заставляли маршировать, всячески унижаться. А потом там были бунты – и все поменялось.

Но за то время, пока там была эта ситуация, многих заключенных вынуждали становиться “красными”, идти работать дневальными, или коптерами, или в столовую. И очень много людей оказались в таком статусе. И там [другие заключенные] с пониманием к этому относились. К тем, кто не избивал других заключенных, не стучал, а просто, грубо говоря, вынужден был надеть вот эту красную повязку, к тем относились достаточно ровно.

Среди “красных” могут быть и те, что непосредственно на администрацию работает, и хозобслуга, и те, кого выкинули из “людской массы” – скажем, был “мужиком”, допустил какой-то неподобающий поступок, и его “выкинули из массы”, его “нет среди людей”.

А третья каста?

Это, скажем так, пассивные гомосексуалисты, как это раньше было принято говорить. Хотя на самом деле это далеко не так.

Это и те, кто оказывает другим осужденным услуги сексуального характера. Но и вообще любой контакт с мужским половым органом [предполагает], что автоматически человек попадает в касту “обиженных”. Причем контакт может быть как прямой, так и опосредованный. Допустим, практически любой оральный секс, даже с женой. Поэтому бывалые каторжане новоприбывшим советуют не распространяться о своей вольной сексуальной жизни. И поэтому много молодых ребят вот именно на этом попадает [в касту “обиженных”].

К “обиженным” ещё часто попадают те, кто [осужден] за изнасилования или ещё хуже – за педофилию. С таким человеком скорее всего “мужики” не захотят сидеть. Бывают, что его ещё и сильно изобьют, встречаются ситуации когда и убивают.

На зоне есть наркотики? В одном из ваших текстов вы писали, что впервые попробовали гашиш в “Матросской тишине”.

На тот момент [в 2012 году], по крайней мере, в “Матросской тишине” это была очень распространённая практика.

Есть “режимные зоны”, где все подчиняется власти администрации, и, соответственно, никаких запрещенных веществ туда со свободы не попадает. Есть “черные зоны”, где у зэков какая-никакая власть есть. Но все по-разному может быть от региона к региону.

Что касается того же гашиша и других видов растительных наркотиков – к ним обычно сами заключенные положительно относятся. Это употреблять среди заключённых везде считается нормальным.

А если брать уже тяжелые наркотики – героин, метадон – то где-то их употребляют, это считается нормальным, а где-то на них стоит запрет именно среди самих заключенных. Этим, кстати, отличается Забайкальский край.

Отдельная статья – это новые синтетические наркотики, так называемый спайс или соли. По ним везде абсолютно в России считается, что эти наркотики употреблять нельзя, считается, что это “нелюдской” кайф. Но тем не менее, опять же, есть такие места, где их употребляют в обход всего этого.

Как наркотики чаще всего попадают на зоны?

Конечно, через администрацию. Чаще всего “мусора” их сами и таскают и очень хорошо на этом зарабатывают.

А телефоны?

То же самое. Без помощи администрации заключенному очень тяжело что-то затянуть в зону.

В “режимных зонах”, скорее всего, вообще ни у кого нет доступа к телефонам. Если взять красноярские лагеря, хоть ИК-17, хоть ИК-15 – там телефонов нет вообще.

В тех же лагерях, где у заключённых имеется какая-то власть, там тоже по-разному бывает. Бывает, что сами заключенные или те, кто имеет какой-то авторитет, приходят к решению, что не надо этим злоупотреблять и что будет один телефон на барак или, там, пять телефонов на барак. И все к ним доступ имеют.

Где-то таких ограничений нет – и любой зэк, имея деньги, может затянуть хоть телефон, хоть пять телефонов.

Сколько это может стоить?

Опять же, всё разнится от региона к региону. Самое минимальное что я слышал – тысяча рублей. Максимальная – я помню ещё несколько лет назад удивлялся, когда услышал что в одном СИЗО просят 25 тысяч рублей за провоз телефона. Но сейчас, по-моему, в некоторых местах есть и ещё более высокие ценники на такие услуги.

Би-би-си: Как быстро вы разобрались в этой системе каст и уклада, попав в систему?

Будучи еще в Москве, я достаточно быстро всё понял. Но когда я попал в Красноярск, там, конечно, было много неожиданностей. Но тут надо понимать что всё-таки СИЗО и лагерь – это две большие разницы.

Допустим, в СИЗО в Москве “мужики” отдельно сидят, “красные” – отдельно, “обиженные” – отдельно. В лагерь приезжаешь – там “красные”, “там обиженные”, как с кем себя вести, что можно, что нельзя – масса вопросов.

Вы встречали случаи разных религиозных или этнических сообществ на зоне?

Религиозные сообщества уставом не предусмотрены. Но это новое явление, которое имеет место быть, когда люди говорят, что вот, мы будем жить отдельно, будем жить по религиозным убеждениям. Меня не было в местах, где бы такие создавались сообщества, но слышал от таком.

Слышал только о мусульманских объединениях, потому что сейчас очень много мусульман сидит – из Азии, из Закавказья.

А какие-то сообщества по радикальным политическим взглядам существуют?

О таких открытых обществах ультраправых я не слыхал. Таких ультраправых сообществ, как в американских фильмах показывают – такого в России нет.

Но хватает в системе радикально настроенных мусульман. Я не исключаю, что если где-то создаются сообщества мусульманские, то где-то они могут быть и достаточно радикализированы. Многие радикализуются именно в системе.

Тюремный уклад просачивается за пределы зоны, становится в какой-то мере в России частью такой массовой культуры, проникает в российские города. Российские власти, в то же время, объявили АУЕ экстремистской организацией. Как к этому относятся на зоне?

К разным проявлениям по-разному. Попадались нам газеты или там по телевизору показывали, когда срок человеку дали за страницу “Вконтакте”. Об этом заключенные говорят, что это все лишнее – символика, популяризация.

А когда какие-то проявления солидарности с заключёнными – когда собираются деньги или ещё какие-то вещи для того, чтобы передавать на зоны – это естественно заключенные все поддерживают.

Вы в одном из интервью назвали ИК-17 “интересной” колонией. Что именно вы имели в виду? Тех, кто там сидел?

Там сидит бывший мэр города Рыбинска. Там сидел, когда я приехал, тот самый Мага, который сделал дырочку менту во лбу. Там сидит Ися Рагимов, осужденный по делу “Хизб ут-Тахрир”. Там сидят люди, осужденные за боевые действия на Северном Кавказе. Там сидит человек, осужденный по делу так называемого “Новосибирского Джамаата”. Там сидел человек, который сотрудников ФСБ расстрелял при обыске у него в квартире.

Вообще там очень много осуждённых как по террористическим статьям, так и за бандитизм, за участие в организованном преступном сообществе, за нападения на сотрудников правоохранительных органов.

То, что вас судили по террористической статье, как-то повлияло на отношения с другими заключенными?

Нет. В основном все, конечно, удивлялись, что нас за наши действия – то, что мы закинули бутылки с зажигательной смесью его окна отдела ФСБ, когда там никого не было – осудили по статье “террористический акт”.

За эти почти десять лет вы увидели какие то принципиальные изменения в тюрьмах?

Нет. Есть какие то изменения, но они, скажем так, косметические. Где-то есть изменения серьезные, но в отдельных местах. Зачастую бывает так, что где-то прибыло, где-то убыло.

Вы на зону попали в 18 лет, в таком еще возрасте формирующемся. Как этот пережитый опыт повлиял на вашу личность?

Конечно, тюрьма оставила свой след.

Можно сказать, что, проехав по Сибири, да еще и съездив на Крайний Север усилиями ФСИН, я посмотрел Россию. Не столько физически, сколько через людей. Что в Красноярске, что в Норильске – там люди буквально со всей России.

Я много общался, думаю, примерно представляю себе жизнь в разных регионах, в разных слоях общества. Приходилось сидеть и с замминистра финансов по Московской области, и с людьми без определенного места жительства. ФСИН, скажем так, предоставила мне таким образом возможность посмотреть Россию.

C другой стороны, увидел много и негативных черт. Но, опять же, я старался и понимать всегда этих людей, что их толкает на какое-то зло к ближнему.

источник

Другие статьи:





Πηγή: A2day.net